Автобиография


Судьбой дарованные встречи

 Автобиография А. Чашкина


Судьбой дарованные встречи

Ничего нельзя любить, кроме вечности,

и нельзя любить никакой любовью, кроме вечной любви.

Мгновенье полноценно лишь, если оно приобщено к вечности,

если оно есть выход из времени,

если оно атом вечности, а не времени.

Николай Бердяев


Мы выходим из Невидимого. Мы живем Им и с Ним.

Эрнест Холмс


Каждая человеческая судьба промыслительна. В то же время нам даны от Бога многие дары, прежде всего, творческий дар, а также величайший дар — свобода. Человек волен или растратить (не угадав свою миссию) или воссоздать из себя личность. И вот здесь-то и важна та самая промыслительная помощь Божья, которая делает как бы случайными встречи на жизненном пути. Глубоко чтимый мной отец Авель Рязанский часто говорил: вот входит один человек в город с одной стороны, другой — с противоположной. И они встречаются — и это не случайность (случайностей вообще не бывает!), это величайшее чудо, это дар Божий. Вот о таких чудесных встречах с многими удивительными людьми, о встречах, оказавшимися поистине промыслительными, и хочется рассказать в этой книге, создание и выход которой тоже считаю своеобразным чудом. Родился я в Киргизии, где «случайно» встретились моя мать, медработник, родом из средней полосы России, и отец, из Харьковской, ныне Донецкой области.

На Иссык-Куле (в горах Тань-Шаня), отец занимался созданием новой породы скакунов, скрещивая киргизскую, донскую и чистокровную породы лошадей. Первые детские впечатления —невероятной красоты горы, уходящие в небо, голубой Иссык-Куль, и столь же прекрасные кони, пасущиеся на предгорных пастбищах. Когда мне исполнилось 15 лет, отца, уже знаменитого автора новокиргизской породы лошадей, пригласили на работу во Всесоюзный институт коневодства, находящийся в Рязанской области, что рядом с Константиновом, родиной С.Есенина, и Иоанно-Богословским монастырем, где позже произойдет промыслительная встреча с великим старцем и горячо любимым мной отцом Авелем, знакомство, длившееся почти три десятилетия, а его молитвенное попечение я ощущаю по сей день.

В 17 лет я попал в Москву. Работал на московском ипподроме – объезжал лошадей. Первая промыслительно-«случайная» встреча в Москве – художник Эдуард Зюзин, когда-то человек-легенда, невероятно талантливый, почти гений, первый творческий импульс я получил от него. Именно он заставил поверить меня в свое призвание художника. Помню невероятной силы его так называемый «портрет Христа», который являлся скорее автопортретом. Он же ввел меня в мир московской богемы, звание «мэтра» которой имел Василий Яковлевич Ситников, или просто «Вася», который и стал моим первым учителем. Сейчас, когда о нем написаны романы, созданы фильмы, рассказывать о нем не имеет смысла, и он на многих повлиял не только в становлении художественной индивидуальности, ибо обладал уникальной живописной школой, но и в становлении личности, прежде всего через любовь к процессу творчества, а не к его результатам. Посещал я его студию несколько лет, до тех пор, пока Вася Ситников, удивительно самобытный русский народный тип, решил увидеть мир (как он говорил, «прошвырнуться») и покинул СССР, но, по-видимому, так и не прижился заграницей, и умер через несколько лет в Америке. Однажды я признался Василию Яковлевичу, что очень люблю литовского художника Чюрлениса. «Тогда вам надо к Харитонову». Так я познакомился с великим художником-мистиком Александром Харитоновым. Помню первое впечатление от его творчества. Картина называлась «Праздник» — улица, ведущая к храму, процессия людей со свечами, фантастические деревья с летящими над ними ангелами, и в небе звезды, излучающие неземную музыку — воистину Праздник Единения и Любви. Некая Высшая Реальность, Мир до грехопадения или уже тогда, когда будет даны человекам «Новая Земля и Новое Небо». Глядя на его картины, я понял, что в сущности икона, изображающая высшую реальность, являя из себя окно в потусторонний мир, есть абсолютно новое «мистериальное» искусство. Знакомство с творчеством и личностью Харитонова и дало первый импульс к будущему перерождению меня из живописца в иконописца, изографа. В память об Александре Харитонове я расписал храм Толгской Божьей Матери в Высоко-Петровском монастыре.

А дальше, как в известной восточной притче – готов ученик, готов и Учитель. К этому времени, как и многие мои сверстники, после всех разочарований в идеалах коммунизма и блужданий в дебрях индуизма и прочих оккультных учений, как-то я постепенно пришел к христианству. В 30 лет принял Святое Крещение, в 33 уже пел в церковном хоре (несколько лет до этого я пел в оперной студии). Через уставщицу хора — Веру, я познакомился с известным старцем Сампсоном (Сиверсом), который жил тогда у нее. И старец сказал, что я буду писать иконы, и благословил, почти заставил Веру отвести меня к отцу Зинону. Вот так «случайно» произошло знакомство с монахом-иконописцем, ставшим моим учителем в иконописи. Отца Зинона уже тогда, в нач. 80-х., называли «современным Рублевым». И это не только восторженные отзывы тех, кто у него учился. Приведу мнение выдающегося греческого иконописца — о. Федора Куфуса, с которым я познакомился уже в Америке, расписывая Кафедральный собор в Вашингтоне, так вот, он сказал мне однажды про о. Зинона: «С ним нельзя сравнивать ни одного иконописца в мире, он гораздо выше всех». В первый же день, видя, как работает отец Зинон (он в то время писал иконостас в Даниловском монастыре), я понял – предо мной явление выдающееся. В течение года я растирал краски и смотрел, как он работает – это и было моей иконописной школой. Но не только. Было еще и обретение глубины Православия через обращение к истокам иконописания и духовной мощи святоотеческого богословия. В чем мне также помог о. Зинон. Наверное, грядущие поколения будут удивляться многим несуразностям нашей теперешней жизни. Например, почему этот великий иконописец был гонимым, жил в полуразвалившемся деревенском доме, не имел приличной мастерской и достойных его заказов.

К слову, и о другом гениальном человеке, с которым мне приходилось встречаться в своей жизни, Адольфе Николаевиче Овчинникове. Его творческий подвиг — создание сотен копий-реконструкций стенописи древних храмов — до сих пор не оценен, и бесценные копии древних фресок гниют в подвалах или сгорают в огне (как в недавнем пожаре в ВХНРЦ им. Грабаря), хотя могли бы быть уникальными пособиями в обучении иконописцев, в которых так нуждаются иконописные школы. Не ценит Россия таланты. Но я бесконечно благодарен о. Зинону, за то, что он помог мне стать иконописцем. Далее была работа в Патриарших иконописных мастерских, где я познакомился с Тамарой Яковлевной …., которая была одной из тех немногих иконописцев, которые хранили древнюю традицию в безбожные советские времена. Потом был первый самостоятельно расписанный храм в Ясной Поляне.

После окончания работы над ним следует новый этап моей жизни – меня пригласили расписывать Кафедральный собор Американской Православной Церкви в Вашингтоне. В Америке я трудился в течение трех лет, здесь мне выпало счастье жить рядом и общаться с такими выдающимися людьми, как епископ Василий (Родзянко), о. Дмитрий Григорьев, настоятель Никольского собора в Вашингтоне. Я подружился с Толстым-Милославским, прямым потомком многих выдающихся деятелей России от царя Ал. Михайловича и Ломоносова до князей Волконских и Раевских. Личность потрясающая, подлинно аристократическая, сохраняющая величайшее достоинство даже в годы гонений. Я уже писал где-то, что дружба с ним, как свет маяков в моей дальнейшей жизни. Хочу особо сказать о владыке Василии (Родзянко). Это был великий богослов и человек с нежнейшей душой и сердцем ребенка, а ведь мало кто знает, он часто вызывал непонимание и даже ненависть, был изгнан отовсюду, и не только с радиостанции «Голос Америки», за проповедь Любви Христовой. И однажды на мое возмущение за несправедливое к нему отношение сказал мне абсолютно беззлобно: «Сашенька, я же здесь почти для всех – пустое место!» Думаю, еще не пришло время оценить всю духовную высоту этого святого человека, но для меня память о нем свята. Отец Дмитрий Григорьев. События его биографии столь удивительны, что их хватило бы на несколько романов. Друг и соратник владыки Василия, о. Александра Шмемана, о. Иоанна Мейендорфа. Богослов, проповедник, автор замечательных книг о Достоевском, профессор и критик, и просто удивительная личность, человек огромной культуры и сердца, источающего свет любви. Как и многие люди его поколения, изгнанные и лишенные Родины, он пронес свет любви к России и русской культуре через всю свою невероятную жизнь. Еще он имел свойство притягивать к себе таких же удивительных людей, каким был сам. Круг его друзей и почитателей необычайно велик: О.А. Шмеман, А.И. Солженицын, В.В. Оладьин, О.В. Золотарев и многие, многие другие. И все они, как и сам о. Дмитрий, являют подлинную славу России. И еще: я очень признателен Ирине Евсиковой и о. Виктору Потапову за опеку о. Дмитрия в его последние годы. Я также благодарен Америке за многие интересные встречи, например, с гениальным музыкантом Мстиславом Ростраповичем и легендарным пианистом Ваном Клиберном. И многими, многими другими.

После окончания работы в Америке я был награжден патриархом Алексием II орденом св. Владимира III степени. Американские газеты писали тогда: «Русские художники превратили Никольский храм в шедевр мирового искусства». И храм был включен в список главных достопримечательностей Вашингтона. По приезде в Москву я работал над храмом Георгия Победоносца на Поклонной Горе, писал иконы для Иверской часовни на Красной площади, расписывал храмы свв. Бориса и Глеба в Зюзино, Троицкий в Голутвином монастыре в Коломне. Более 10 лет преподавал в институте св. Иоанна Богослова, 6 лет был в нем деканом иконописного факультета. В течение этих лет работал над росписями Высоко- Петровского монастыря. Здесь я расписал алтарь храма преп. Сергия Радонежского, две трапезные, храм Толгской иконы Божьей Матери (посвященный памяти моего друга и учителя А.Харитонова, о чем я уже упоминал раньше). Но, продолжая тему о людях, повлиявших на мою судьбу, хочется вспомнить о двух замечательных людях, встреченных мной в этот период, связанный с Высоко-Петровским монастырем. Первый — это архимандрит Иоанн (Экономцев), теперь уже бывший наместник монастыря и бывший ректор Православного института, бывший заведующий отделом религиозного образования. Отец Иоанн — личность удивительная. Познакомился я с ним так: мне предложили прочитать роман И. Экономцева «Тайна восьмого дня»1. Роман с первых же страниц так захватил меня, что после вопроса: «каково впечатление?», я ответил: «нечто подобное я испытал лет 20 назад после прочтения романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита» — восторг и потрясение!». В обоих произведениях блестящая сатира и открывающийся новый, бесконечный эон, имя которому вечность… Жизнь, пронизанная иными измерениями. И за всем этим высочайший смысл христианства, о котором Ф.М. Достоевский говорил, что это главный смысл в соприкосновении с иными мирами. Вот уже более десяти лет я знаком с этим удивительным человеком, автором еще нескольких романов и богословских произведений, к сожалению, так мало известных широкой публике. Думаю, что его творчество – целое направление, которое я бы обозначил как мистический реализм. Хочется верить, что испытания, выпавшие на его долю (изгнание из монастыря и университета, который он поднял из руин), провиденциальны для его судьбы и творчества.

Второй человек, о котором мне хочется вспомнить в связи с Высоко-Петровским монастырем, это игумен Даниил (Ишматов). Режиссер по образованию, ученик Анатолия Васильева, принявший монашество, но не оставивший творчество и сохранивший живое трепетное отношение к жизни. О. Даниил создатель нескольких замечательных фильмов, из которых один — о великой княгине Елизавете Федоровне, («Восхождение в безмолвие»), а другой — получивший Гран При на кинофестивале в Киеве — об армянском средневековом монахе и поэте Грегоре Нарикаци («Соприкосновение с вечностью»). Думаю, его творчество принадлежит тому же направлению «мистического реализма», и оно чем-то сродни творчеству А.Тарковского. Кстати, Тарковскому и посвящен фильм о княгине Елизавете Федоровне. Интересно и литературное творчество о. Даниила, которое, как например, его последняя книга о Сергии Радонежском,2 говорит о том подлинном и вечном, что делает жизнь наполненной высшим смыслом: «а превыше всего – любовь» (ап. Павел). И в этом он сродни великому богослову ХХ века — о. Александру Шмеману. Отец Даниил — прекрасный пастырь, у него дар собирать вокруг себя множество интереснейших людей, с многими из которых мне выпало счастье быть знакомым и даже считать их своими друзьями. Несколько лет о. Даниил служил в храме, расположенном на крыше Театра Васильева. Сама по себе эта идея — храм в театре — дерзновенна. Она принадлежит Анатолию Васильеву, при проектировании здания театра он специально запланировал помещение для храма на крыше. Васильев всегда стремился, чтобы театр был не развлекательным, а мистериальным. Он хотел возродить духовные основы театра и делал все, чтобы его актеры были людьми, прежде всего, духовными, верующими. И, конечно, о. Даниил, сам когда-то учившийся у Васильева был тем человеком, который мог связать Церковь и театр, так далеко разошедшиеся. И в этот маленький храм, примостившийся на крыше театра, на воскресную литургию собирались самые разные люди — актеры театра и иконописцы, студенты и поэты, люди знаменитые и ничем не выдающиеся, но понимавшие христианство как следование заповеди любви и отрытые к другому. Центром этой маленькой общинки был о. Даниил. Через него я познакомился со многими итеренсными людьми: с великим путешественником Федром Конюховым, поэт-мистиком Михаилом Бузником скульптором Григорием Потоцким, режиссером Анатолием Васильевым, митрополитом Черногорским Амфилохием, учителем о. Данила, человеком глубоко образованным, широко мыслящим и творческим, и многими другими. Благодаря о. Даниилу для меня произошло открытие Сербии. Для многих русских, в частности, для владыки Василия (Родзянко) Сербия стала второй родиной. Сербы сохранили свою веру в чистоте. Вот и сейчас Сербия в лице удивительного человека, великого богослова и пастыря митрополита Амфилохия, как и в былые времена послереволюционного лихолетья, принимает в свое лоно неоцененного и ставшего ненужным почему-то нашей Патриархии о. Даниила. Храни, Господь, Россию и Сербию! Владыку Амфилохия и игумена Даниила! И помощи Божьей обоим в жизни и творчестве!

Кстати, как-то в беседе с митрополитом Черногорским Амфилохием я вспомнил слова А.И. Солженицына: «К сожалению, в нынешней России умеют любить только мертвых». Мы говорили об Александре Исаивиче, и я высказал удивление, что либералы его не любят за патриотизм, патриоты за либерализм, одни его обвиняют в антисемитизме, другие, напротив, в просионизме. «Вот поэтому он поистине велик, и его можно поставить в один ряд с великими Достоевским и Толстым», — сказал мне митрополит. И тут же: «Как ты думаешь, принял ли бы он от меня орден — высшую Сербскую награду?» Я ответил: «Безусловно! И, наверное, был бы счастлив». Через полгода, приехав в Белград, где проходила моя выставка, в киоске я увидел обложку журнала, на которой А.И. Солженицын изображен с орденом, врученным ему митрополитом Амфилохием, на фоне иконы преподобного Сергия, писанной мной и подаренной Александру Исаевичу по случаю дня ангела нашего общего святого — Александра Иерусалимского (Мы тогда обменялись подарками через его жену Наталью Дмитриевну, он подписал мне книгу. Это было то время, когда у властей он опять был не в чести, сподобившись быть гонимым дважды — в изгнании и, вернувшись на родину, в неприятии).

Несколько лет моей жизни было отдано Самаре. Здесь одна из самых больших моих работ – роспись храма св. Георгия Победоносца. С Самарой связана встреча и дружба с одним из самых выдающихся современных архитекторов — Юрием Харитоновым. А попал я в Самару так. Однажды в моей квартире раздался звонок, человек представился главным архитектором Самары и стал буквально умолять меня спасти храм, который хотят расписать в несоответствующем стиле. Это был Харитонов. Он построил храм св. Георгия в византийском стиле, и в таком же стиле замысли росписи, но туда пригласили художника, который понятия не имел ни о Византии, ни, видимо, вообще о церковной росписи, и мог действительно погубить храм. Реально в ближайшие полгода я в Самару попасть не мог никак, так как расписывал другой храм в Донецкой области, в будущей Святогорской Лавре. И все-таки я поехал в Самару. Увидал дивной красоты храм в самом центре Самары, на крутом берегу Волги и…влюбился в него. Не принять такого предложения я не мог. Почти два года продолжалась работа над росписью. И два года я общался с выдающимся архитектором и замечательным человеком Юрием Ивановичем Харитоновым, который этот храм создал. Нас подружила общая любовь и обращение к истокам, в нашем случае — это любовь к потрясающему и вечному искусству Византии, как к источнику нашего вдохновения и восхищения, а также к святоотеческому богословию, и к искусству Древней Руси. В Самаре я встретил многих прекрасных людей, без помощи которых было бы невозможно создание этого храма. Это и владыка Сергий, интереснейший богослов, и о. Георгий, настоятель Георгиевского собора, и группа самарских художников, принявших участие в работе над храмом. До сих пор с большим теплом вспоминаю замечательный русский город на Волге — Самару.

Теперь еще об одном чудесном событии в моей жизни – росписи храма «Всех скорбящих радости» в селе Богородичном, ныне уже принадлежащем Святогорской Лавре в Украине, в Донецкой области. Помню, бабушка говорила мне, что из их села были видны купола монастыря, который стоял на горах… Оказалось, село Красный Оскол, откуда мои предки, всего в нескольких километрах от монастыря. Приехав на работу по росписи храма – я попал на родину своих предков! История о создании храма будет написана ниже, я же расскажу о тех замечательных людях, которых встретил в Украине. Прежде всего, это Сергей Георгиевич Лунев – тогдашний вице-премьер и главный специалист Украины по угольной промышленности, который создание храма в селе Богородичном считал главным делом своей жизни. Именно ему и его жене Людмиле Ивановне принадлежит идея создания храма, которую горячо поддержал его брат, Владимир Георгиевич Лунев. Об их самоотверженном труде по строительству храма будет рассказано в главной статье о храме. С особенной радостью я вспоминаю мою работу в храме иконы Божьей Матери «Всех скорбящих радости», где мы с мозаичистом Александром Карнауховым попытались возродить древнюю киевскую традицию – соединение фрески и мозаики. Вспоминаю чудесной красоты природу: меловые горы с храмами на них, дубовые и сосновые леса вокруг и великолепный Донец, по берегам которого и расположилась Лавра. Несколько лет я трудился над иконами и росписями храма. Но, конечно, главным событием этих лет я считаю встречу с создателями храма и замечательными людьми братьями Лунёвыми. Я бы хотел немного рассказать о замечательном человеке, памяти которого и посвящена эта книга, ныне его уже нет с нами, но, к счастью, он дожил до завершения главного дела своей жизни (как он говорил) – создания Храма и его освящения. Один из его друзей, вспоминая Сергея Георгиевича, сказал – «это был человек с большим и, к сожалению, больным сердцем». Видимо, человеку, который все принимает близко к сердцу, и достаются сердечные болезни. Сергей Георгиевич не был по жизни церковным человеком в прямом смысле, но дай Бог всем «церковным» закончить жизнь так, как он, осиянным истинно христианским подвигом. Мы все, кого он привлек к созданию храма, с восхищением (и страхом – а вдруг не доживет!) наблюдали, как этот, уже очень больной человек, руководил строителями, давал советы нам, художникам, вдохновлял всех своей добротой и оптимизмом и воистину был душой строительства и создания храма, подле которого он и погребен. Дух его, как мне кажется, отливал чистым золотом (особенно в конце жизни), и там, наверху, у Господа, его подвиг будет оценен! Вечная память и благодарность Вам, Сергей Георгиевич! Его брат — Владимир Георгиевич Лунёв — такой же удивительный, великодушный и жертвенный человек. Только благодаря ему и его поддержке, брат дожил до завершения строительства и освящения храма. И, конечно, за финансированием, руководством стоят его замечательные качества, а также его любовь к Отечеству, патриотизм в самом лучшем значении этого слова….

И если есть будущее у нашего многострадального отечества (я не разделяю Украину и Россию и называю Русью, неважно, Киевской или Московской), — возрождение его возможно только при условии возрождения Церкви, Православия с его глубокой духовной культурой. Воссоздание храма в поселке превращает его в село, потерянные люди превращаются в народ Божий, которому возвратили духовную жизнь, а наше отечество обретает будущее… За что и низкий поклон создателям храма сего братьям Лунёвым. Еще я хочу вспомнить тех друзей и единомышленников, которые во многом повлияли на мою судьбу, на мое становление как личности. Замечательный мистический поэт с невероятно отзывчивой душой, один из самых близких друзей – Виктор Мамонов – светлая память! Я благодарен судьбе за встречу и совместную работу с выдающимся мастером мозаичистом Александром Карнауховым – творческих ему успехов! Благодарю моего друга, однополчанина, известного летчика и воздушного аса, а ныне не менее известного писателя, написавшего про меня прекрасную повесть «Кони Александра Чашкина» — Сергея Грибанова. Благодарю В. В. Оладьина за широту души, действенную помощь Отечеству и доброту! Помощь Божью ему во всех его великих начинаниях! Благодарю генерала О. Л. Золотарева за дружбу и отзывчивость, за создание антологии, книги «Русская армия и Православная церковь» и надеюсь, что этот великий труд найдет достойную оценку и послужит воспитанием защитников нашего Отечества. Здоровья ему! Благодарю А.Н. Ефремова, старого и верного друга, главного редактора журнала «Радонеж ХХ век» за проникновенное творчество, стихи и прозу. Благодарю выдающегося писателя-богослова, математика и философа Виктора Николаевича Тростникова за дружбу и труды во славу России! Благодарю за дружбу и за мое просвещение Александра Горелика. Благодарю за все гр.Вл. Толстого, Мс. Антонова, Г. Горелову и В. Юдина. Благодарю моих соратников, иконописцев Николая Рябова, Дмитрия Алимова. Самарских художников — за творческий союз и единомыслие. Благодарю гениального врача-психотерапевта, поэта и философа, Эрнеста Анатольевича Цветкова, за возможность сделать еще один шаг «восхождения в Безмолвие». Выражаю огромную благодарность Владимиру Георгиевичу Лунёву за помощь в создании этой книги! Благодарю Ирину Константиновну Языкову, искусствоведа, за понимание, поддержку не только меня, но и всей современной иконописи и также за помощь в создании этой книги.

Автобиография

X