С Сашей Чашкиным мы давние друзья. Даже больше – братья по духу. Саша был, как в старину говорили, шафером на моем венчании в Знаменском храме – это неподалеку от Кремля. А я – на крещении его дочки. У нас много общего. Саша, например, продолжая фамильные традиции, занимался объездкой лошадей на конном заводе. Отец его, работник Всесоюзного научно-исследовательского института, занимался скрещиванием сильных киргизских кобыл с донскими и английскими скакунами. А дед, казак Никифор Чашка, был известным специалистом по выездке верховых лошадей для Чугуевско-Запорожского полка.

Мой дед, сотник 1-го Сибирского казачьего полка имени Ермака Тимофеева, тоже владел боевым конем. Георгиевский кавалер, он пал смертью храбрых в декабре 1914 года в сражении с турками за взятие города Ардаган. Короче, с турками у меня той толерантности, о которой любит поговорить мэр Лужков, не получится…

К сожалению, вот мне в седле не довелось сидеть. Хотя упряжкой лошадиных сил числом поболе, чем их было у Александра Македонского при его вторжении на Британские острова, управлял – причем одной рукой. Проще говоря, больше десяти лет гнул «мертвые петли» на истребителе, носился на перехваты бомберов «вероятного противника», вел воздушные бои. А школу «объездки» перед той работой получил, прямо скажу, лихую! И что примечательно, именно там, где служил Сашин дед – в старинном русском городке Чугуеве. Здесь в свое время начинали военную карьеру и такие военачальники, как А.Х. Бенкендорф, М.И. Платов, А.И. Деникин, А.А. Брусилов. После февральского переворота 1917 года Чугуев, единственный город на Юге России, оставался верным Царю и Отечеству.

Так насчет «объездки». Наберитесь терпения – расскажу один эпизод, прямого отношения к внуку казака Чашкина вроде не имеющий, а если подумать…

Значит так. Зима. Яркая луна освещает засыпанное снегом поле. По узкой, едва протоптанной тропинке в тонкой хэбешной гимнастерочке и кирзачах, я иду в ночь. Точнее, меня ведут. С трехлинейной винтовкой наперевес за мной важно шагает охранник с выпирающей из него ответственностью – доставить арестованного во что бы то ни стало на обозначенный приказом объект. А тут, стало быть, разговор короткий: шаг влево, или шаг вправо – побег!..

Объект оказался врытым в землю помещением, из которого выглядывали на поверхность тускло подсвеченные крохотные оконца. Опустившись по мерзлым ступенькам под землю, попадаешь в общий коридор, вдоль которого железные двери с мощными засовами – это вход, так сказать, в номера для укрощения слишком строптивых и непредсказуемых. В просторечье – «губа», с камерами для арестованных. В официальных документах заведение именовалось этак подчеркнуто торжественно – гарнизонная гауптвахта, и старожилы-чугуевцы говорили, что она, да и все наши казармы были построены давным-давно – в те времена, когда запорожский казак Никифор Чашка служил за веру, царя и Отечество.

Меня в этот памятник русского гарнизонного зодчества занесло распоряжением майора Василькова – свирепого, хромоногого коменданта города. У злого старика были две дочки. Одна из них, младшенькая, Валя, очень красивая девушка приглянулась мне на катке, и я пытался было ухаживать за ней. Ну, вот и результат…

Помню совершенно пустую камеру – ни сесть, ни лечь. По уставу в ней должны были находиться табуретка, тумбочка и деревянные нары. Но кроме грибка или какой-то плесени на серых стенах, отстоящих друг от друга на расстоянии вытянутых рук, в яме этой ничего не оказалось. Сначала-то, разгоряченный таким поворотом событий в своей семнадцатилетней жизни я не замечал ни холода, ни той сырости. Но прошел час, второй – и декабрьский морозец предательски полез под гимнастерку. Тогда я принялся приседать, раскручивать свой гимнастический торс в разные стороны, махать руками. Ночь тянулась бесконечно медленно… Только утром, часов в шесть, мои дружки, Вовка Гордиенко и Лерка Колчанов пришли на «губу». Загромыхал железный засов, тяжелая дверь распахнулась, и кореша передали мне шинелишку с погонами курсанта училища летчиков-истребителей. Небесно-голубой фон погон, признаюсь, как-то померк в подземелье-то. Невольно пробежала тревожная мысль: «Все, отлетался сталинский сокол». И надо же было такому случиться: в тот день – в кои-то веки! – на «губу» пожаловал сам начальник Чугуевского училища полковник Голубев…

Среди арестантиков я был один курсант – и ко мне первому последовало обращение начальства: «За что сидим?» – «Не могу знать!» – по-военному четко и кратко сообщил я, но, похоже, ничего не прояснил в своем деле. Прославленный летчик-фронтовик посмотрел на меня не то с удивлением, не то с укором и переспросил: «Как так?» Ответ снова прозвучал исчерпывающе кратко: «Не могу знать, товарищ полковник!» Тут же вмешался хромой Васильков, сопровождающий начальника училища, и по его речи получалось, что я едва ли не враг народа. «Он чуть не оставил голодом все училище!» – как приговор прозвучали слова коменданта и ведь, окаянный, был прав. Почти прав.

Дело в том, что семьсот килограммов картошки, очищенной мною на центрифуге, команда дежурных по кухне солдат, не слишком усердствуя, оставила с глазками. Повар распорядился привести те семьсот килограммов в надлежащий вид. Ребята поковырялись немного, дежурный сержант с поваром остались недовольны работой, ну и доставили меня, как было приказано: «В самую строгую!»

Запомнилось еще оконце с разбитым стеклом у самого потолка камеры. В нем, как на экране телевизора, сентиментально поскрипывая на снегу, проплывали нечеловеческих размеров валенки – то в одну сторону, то в другую. Это прохаживался в ночи часовой, охраняя вверенный ему объект воинского порядка.

Братва подслушала, как начальник училища снимал стружку с коменданта Василькова: «Курсанту летать надо, а вы его на гауптвахте держите!..» Через пару часов меня освободили. В тот день в ротных журналах в графе против моей фамилии была выписана преподавателями разных наук буква «А». Я смотрел на нее, исполненный гордости, ощущая себя почти декабристом: все-таки – первый арестованный в «терке» – теоретическом батальоне – да, к слову сказать, и последний. Нам, действительно, предстояло много узнать до начала полетов. Так что майор Васильков напрасно волновался по поводу своей красивой дочки. Мы вскоре расстались, и только вот сейчас, спустя годы, всколыхнулось былое, и замечу, не красного словца ради.

Тут, кажется, самый момент перейти к рассказу о моем друге.

Гарнизон, в который после школы младших авиаспециалистов получил назначение рядовой Чашкин, дислоцировался на доброй земле братьев-славян, неподалеку от Гомеля. На всех полетных картах аэродром, где Саше предстояло служить, выполняя обязанности механика по электрооборудованию, обозначался по названию станции – Зябровка. Я-то прибыл туда раньше Саши, и наш полк там все называли «китайским». Тогда шла война в Корее, и бойцы побывали, как нынче говорят, в горячей точке. А та точка – Китай!

Вот в коллективе «китайцев» я и учился долбать наших нынешних заклятых друзей. «Друг Билл…Друг Буш, паньмаш…» Дело прошлое, но откровенно говоря, страшно хотел сойтись в небе с американцами. Хотел, да и все! Боевой конь любит шум битвы…

Кроме полетов мы, лейтенанты, часто ходили дежурными по части и по аэродрому. В облака-то или ночью летчика выпускают, когда он постигнет все необходимые для такой работы поднебесные гаммы. И вот, всякий раз приняв дежурство, вооруженный пистолетом, с красной повязкой на левом рукаве я всенепременно являлся на гауптвахту и, проверив документацию хозяйства, педантично, тщательно осматривал там каждую камеру, заглядывал во все уголки «губы», отыскивая хоть маленькое отклонение от законных требований устава гарнизонной и караульной службы. (Засела, однако, во мне та памятная чугуевская ночь – под кодовым названием «А»…) Но на зябровской гауптвахте придраться к чему-то было мудрено. Порядок содержания там соответствовал бы любым требованиям – хоть прав человека, хоть самого обкома партии из Вашингтона. Но, интересно, кто хоть раз побывал на той «губе», вторично уже всеми силами старался туда не попадать.

Вот тот же Чугуев: там одновременно со мной отбывал очередное наказание один легендарный на весь гарнизон чеченец. На счету служивого в общей сложности было тогда уже около двухсот суток ареста!..

Помню раннее утро, в узнице гробовая тишина. И вдруг откуда-то, сквозь стены, словно соловьиная трель, сначала тихо, потом все громче, настойчивее, наше гарнизонное подземное царство заполнил художественный свист. Нет, не разбойничий, а тонкий, именно художественный. Это было удивительно. Кто-то очень красиво, не фальшивя, вел мелодию довольно сложного музыкального произведения. Потом свист прекратился, и веселый арестант принялся выбивать ритмический танец. Это ободрило меня и вселило уверенность, что жизнь, несмотря ни на что, не такая уж и плохая штука, и что все будет хорошо. Когда на «губу» принесли завтрак – ведро пшенной каши, арестантов выпустили в общий коридор, и лохматый, с огромной гривой черных волос чеченец достал с запыленного шкафа буханку хлеба, разломал всем поровну, и мы принялись работать ложками прямо из того ведра. Тут-то я и узнал, что одиночка, в которую меня заточили, непригодна для содержания арестованных даже по самым строгим правилам. Чеченец-аксакал распорядился: «Иди в общую камеру!» Там вскоре, я уже рассказал, состоялся мой диалог с начальником училища и последовавшее за ним освобождение.

Ну, а на зябровской гауптвахте было не до рекордов числа проведенных там дней. И вот почему. Один арестант, явно не лишенный чувства юмора, завел как-то порядок – судить всякого, прибывшего туда в наказание, судом сотоварищей по гауптвахте. Суд вершился, можно сказать, по закону: выбирали прокурора, судью, доктора и, наконец, палача. Через это, ставшее ритуальным, действо проходили все, так что сопротивляться было бесполезно. А суд был хотя и суров, но по-сути, справедлив.

Начиналось все с медицинского осмотра. Для этого имелся соответствующий инструментарий. Проверяя, например, зрение, избранный врач привязывал к своей голове плоскую консервную банку и через пробитую в ней дырку принимался рассматривать у подсудимого глаза. Выполнялась такая проверка куда более тщательно и уж, конечно, с большим старанием, чем это наблюдается у нынешних окулистов, особенно районных поликлиник. Не менее заботливо изучался организм воина, попавшего на «губу» со стороны, как бы, терапевта. Особенно трогательным выглядел замер температуры в зимний период. Все-таки, когда холодно, возможны простудные заболевания, так что хранимый за форточкой широкий рашпиль, на морозце-то покрытый инеем, как положено, укладывали пациенту «под мышку», ну и через определенное время доктор смотрел – не температурит ли милок.

Несколько своеобразный осмотр по урологической части требовал, понятно, определенной подготовки, медицинского оборудования и присутствия самого проверяемого. У врачей, известно, нечего стесняться. Снимай трусы – и давай, без церемоний, показывай, что у тебя там есть… А вот методика определения – все ли там в порядке – заметно отличалась от общепринятой. Боец – уже без трусов – усаживался на табуретку. А у наших армейских табуреток посередине есть отверстие для захвата рукой. Так вот, через то отверстие-прорезь – как бы это помягче сказать… Словом, простите, милые дамы, в ту дырку «уролог» проталкивал гениталии воина! При этом он держал под сидением табуретки банку с холодной водой и помещал в нее те, в общем-то, важные для продолжения рода человеческого, детали. Процедура, прямо скажем, не слишком приятная. А разве посещение уролога должно вызывать прилив патриотических чувств?..

Короче, после такого тщательного медицинского осмотра, к работе приступал прокурор, и арестованный, в зависимости от степени наказания воинским начальством, получал приговор. Особенно доставалось младшим командирам и комсомольским активистам. На суде их укоряли, взывали к совести, ответственности перед партией и народом. «Ах, да как же вам не стыдно, товарищ Нечипоренко!» – начинал кто-то из «народных заседателей», – Вы уже младший сержант. Вы давали присягу служить Родине верой и правдой, вы должны быть примером и образцом в выполнении воинского долга. Но вот вы, не оправдав доверия своих родителей и земляков, допустили в воинской службе проступок, за который арестованы с содержанием на гауптвахте!..» И так далее.

Любимцам секретарей комсомольских организаций, то есть общественным активистам, как их называли в полку, «ретивым» назидательные речи и наказание были не менее суровы, чем младшим командирам. Вот тут пора уже сказать, что же это за наказания вершились на зябровской «губе».

Все выглядело довольно просто. Нарушителя армейского порядка, уклада воинской жизни «палач» бил большой деревянной ложкой – еще раз простите, милые дамы – по жопе!

При этом, если рядовому Петрову суд определял пятьдесят ударов по обеим половинкам, то, скажем, младшему командиру Нечипоренко или комсомольскому активисту Семе Мулерману той ложкой доставалось в два раза больше. А как же. Это ведь их отцы-командиры отмечали благодарностями по праздникам. Это они при всяком удобном случае призывали однокашников усердней нести ратную службу (сами же зачастую оставались первейшими лодырями). Вот потому от души ребята и наяривали им большой ложкой по филейным местам! Попробуй-ка потом сесть на эту табуретку…

Еще одна существенная деталь суда на «губе» зябровского гарнизона. С начала и до конца описанного выше процесса никто из «судебного органа» и присутствовавших на деле не имел права смеяться или хотя бы улыбкой вызывать сомнение в праведности вершимого суда. Нарушителю правил тут же объявляли штраф – пять ударов той же ложкой. Так что все происходило вполне пристойно и даже торжественно.

И вот однажды, при такой-то диспозиции сторон – одной, скажем, официальной, а другой – не слишком, на гауптвахте оказался рядовой Чашкин. Успешно завершились летно-тактические учения, и три бойца – начальник разведки полка, воздушный стрелок-радист и механик по электрооборудованию – успешно отметили это событие в комнатухе Дома офицеров. Там Чашкин помогал оформлять наглядную агитацию. Рисовал страшные рожи – звериное лицо империализма. Как Саша убедился нынче, не раз побывав в Сербии после американской-то бомбардировки – ранние работы его оказались очень даже удачными…

Ну а тогда, после учений, чуточку не выдержал воздушный стрелок-радист пропорцию воды и антиобледенительной жидкости. Точнее говоря, жидкости от холода – то был чистый спирт! – в стакане оказалось больше, чем воды, ну и…затяжелел стрелок…

Саша Чашкин хорошо усвоил старую истину русских солдат: «Сам погибай, а товарища выручай!» Так что взвалил на себя бойца и поволок домой. На беду, кто-то из активистов наблюдал ту картину, доложил замполиту полка, а дальше – то ли с корабля на бал, то ли с бала на корабль, – но привели рядового Чашкина в то самое гарнизонное заведение, о котором я подробно рассказал.

Был уже поздний час, когда арестованный вошел в общую камеру. Тусклый свет электрической лампочки, скамейка, нары и отчего-то притихшая братва насторожили Сашу. «Споем, что ли?» – сделав шаг вперед, бросил он решительный клич в полумрак. Из тишины кто-то спросил: «А что петь-то будем?» И тут, как молодой майский гром, на всю-то зябровскую «губу» внук казака Никифора Чашки ка-ак ахнет: «Эх, да за царя, за Родину, за веру!..» Туши, как говорится, свет.

Утром в помещение гауптвахты явился начальник разведки полка и выпустил механика Чашкина на свободу. При этом он энергично употреблял слова из русского фольклора, выясняя – какого хрена лучшего в гарнизоне Зябровка исполнителя карикатур на тупых американцев чуть не заковали в кандалы!

Вскоре Саша завершил свою боевую вахту. Простившись с родным полком, он поехал в Москву – учиться живописи, и поступил на курсы при Суриковском институте. Все бы хорошо – Чашкин писал портреты, пейзажи, но не было у него столичной прописки. Пришлось устроиться в подмосковный совхоз «Путь коммунизма». А там у моего однополчанина случайно открылся еще один талант.

На зябровской «губе», когда Саша во всю-то мощь жизненной емкости своих легких прогремел: «За царя, за Родину, за веру!», сразу определили: «Это Козловский!» И вот, действительно, солистка Большого театра Нина Алемасова случайно услышала, как поет молодой художник, и тут же отвела его в вокальную студию ЦДРИ при Большом театре, куда Сашу приняли без экзаменов. Редкий по красоте драматический тенор Александра Чашкина покорил специалистов. Одним из его учителей и ректором студии, был выдающийся русский певец Иван Козловский. Многие знали, что Козловский по святым праздникам пел в православных храмах. Но известно, что позволено Юпитеру, не позволено быку. Руководители хозяйства «Путь коммунизма» – типа Яковлева да Горбачева, – узнав, что Чашкин поет в церковном хоре, тут же уволили его. Не стали слушать районные князьки арии из итальянских опер. «Ты нам всех коров перепугаешь! Куры, вон, нестись перестали…» – заключили единогласно и отправили на все четыре стороны.

Вот так. Как говорится, кончен бал, погасли свечи. Саша уже без всякой надежды на московскую прописку, продолжал петь в храме Всех Святых – это на Соколе, а занятия в вокальной студии, конечно, пришлось прекратить. На дневное-то отделение без той прописки не принимали, а как петь заочно или экстерном? Вчерашнему солдатику даже заступничество самого Козловского не помогло. Это нынче в белокаменной на каждом углу лавки да трактиры с дикими названиями: «Шеш-беш», «Суши», «Генацвале» там, «Генацвале» сям. А тогда, например, для работы военным корреспондентом Центрального органа министерства обороны – газеты «Красная звезда», я должен был получить разрешение на московскую прописку аж министра обороны!

Словом, капризная судьба повернулась к Саше Чашкину другим боком, и однажды, никому не нужный, неприкаянный, оказался он в Свято-Даниловском монастыре, в мастерской монаха Зинона. Люди нередко верят во всякие чудеса. Один видел летающую тарелку в своем огороде, другой – как Ельцин в Горках «работал с документами». Расеянин-чукча уверен, что теперь любой из них может купить команду футболистов в Англии и за это в Кремле его еще наградят орденом, однако… «А чудо-то оказывается порой в обычной встрече двух людей, – говорит Саша. – Сколько за день пройдет мимо тебя всяких лиц – и все сами в себе, чем-то озабочены…» Так вот, та встреча с незнакомым монахом не просто как-то перевернула очередную страницу его жизни, а придала ей смысл – словно кто-то неведомый на распутье указал внуку казака Чашки: «Вот твоя дорога. Ступай. В добрый путь, добрый человек…» И Саша с той дороги вот уже тридцать лет никуда не сворачивает.

Отставив в сторону свой этюдник, все прежние заготовки и наброски пейзажей, портретов, натюрмортов, он начал все с нуля. Ежедневно приходя в мастерскую изографа Зинона, «итальянец из Химок-Ховрино», как звали Сашу друзья, принимался за черновую работу – готовил доски под иконы, растирал краски, левкасил. Наблюдая, как мастерски и легко работает на лесах Зинон, Саша все больше проникался мыслью, что икона – это не просто древне-русская живопись, уходящая в века, это – торжество духа!

Так, когда-то студент Суриковского института, Александр Чашкин заново открывал для себя и византийское искусство, и Владимирскую икону Божией Матери работы Симона Ушакова, и древние иконы Гурия Никитина, Федора Зубова, и «Св. Троицу» Андрея Рублева… Это был его путь восхождения по духовной лестнице, рождение мастера современной иконописи.

Мальчишкой, помню, в Киеве мне нравилось бродить по тихим залам Музея Русского искусства. Ходил туда не по плану культмассовой работы учкома – скорей, по велению сердца. Осмотр экспозиции начинался с древних икон. Мимо них я, прямо скажу, проскакивал на форсаже. Да разве могло быть иначе у стойких последователей Чарльза Дарвина?.. Заметим, и днесь не преподавание, а только предложение хотя бы факультативного изучения «Основ православной культуры» вызывало у так называемых демократов окаянное сопротивление! На рога стали их радио, телеканалы, газеты, доходя до обвинений православных в «разжигании межрелигиозной розни». Девяностолетний физик В. Гинзбург откровенно заявил: «Я крайне возмущен тем, что в гимне нашей страны есть слово «бог», это чудовищно! Особенно возмутительна попытка церкви внедрится в школу… То же самое происходит сегодня в нашей армии, где буквально насаждается православие»… Академик, конечно, не забыл тут же, как заклинание повторить дежурную фразу: «Россия – многоконфессиональная страна!» Будто при царе на святой Руси не было ни синагог, ни мечетей… Среди «дорогих рассеян» нынче при желании да для счету можно отыскать и папуасов, и людоедов из джунглей. Оставив свои исторические деревья, они ведь тоже могут возмущаться, что в стране, где восемьдесят процентов населения русские, «насаждается православие».

«Наш президент, он, может быть, действительно верующий, – рассуждает академик Гинзбург и подчеркивает, мол, если он стоит в церкви со свечкой, то это уже ее реклама. – А церковь, как известно, была одной из опор самодержавия»… Может и так. Только вот, говоря о своем народе, Гинзбург уже не столь суров и не лишком-то озабочен «разжиганием» пресловутой розни. Физик вычислил: «Евреи сохранились как нация, не ассимилировались, в силу приверженности иудаизму… Казалось бы, я должен был ассимилироваться. Но это совершенно не так. Я даже помыслить не могу от отречении от своего народа»!..

То-то и оно. К слову, на территории РФ прижились и безбедно проживают иудейские и мусульманские школы – за государственный счет. Из госбюджета оплачивается и Еврейский университет имени какого-то Маймонида. А вот Свято-Тихоновский богословский институт да несколько православных гимназий тянутся за счет частных пожертвований да на деньги из кармана родителей. И это не случайно получается.

Протоиерей Александр Шаргунов как-то заметил, что сегодняшней криминальной власти невыгодны заповеди Божии, так же, как они были невыгодны революционерам-большевикам. «Новым русским» спокойней, если дети не будут знать тех заповедей – тогда проще у кормила-то да кормушки осуществлять свою власть.

Идеологи рынка и криминальных реформ взывают к «социальному примирению» – ограбивших и ограбленных. Волка и овцу! Кто не согласен с такой установкой, да не дай Бог, выражает еще свое несогласие в книгах – всех стройными рядами – под статью 282 УК РФ!..

Но, друзья, все это мы уже проходили. Еще живы наши соотечественники, которые помнят послания большевикам патриарха Тихона. Когда стало известно о казни Государя Императора, он заклеймил злодеяние новых правителей в проповеди, обращенной к народу. А каким обвинительным актом преступлений большевиков было послание патриарха в годовщину их владычества!

«Захватывая власть и призывая народ довериться вам, какие обещания давали вы ему и как исполнили эти обещания? – спрашивал святитель Русской Церкви и подчеркивал: – Вы обещали свободу… Это ли свобода, когда никто не может высказать открыто свое мнение, без опасения попасть под обвинение в контрреволюции? Где свобода слова и печати, где свобода церковной проповеди?».

Нынче слова-то поменяли, а свобода, по сути, осталась все та же: сказал, что думал? – экстремист! «Экстремистскими» вполне может оказаться уже половина русской литературы, начиная с былин и Федора Достоевского. Так что не случайно лучшие наши литераторы, критики и публицисты вынуждены теперь писать не романы, не исторические исследования, исполненные любви к Отечеству, а письма Генеральному прокурору, в Верховный суд РФ да президенту.

К примеру, одним из московских судов оказались запрещены книги Юрия Петухова. В отношении известного писателя, за его мысли и убеждения, возбуждено уголовное дело по той же пресловутой 282-й статье. Но, против судебного произвола поднялась общественность России. «Мы считаем, что прокуратуры и суды должны выявлять и наказывать подлинных экстремистов, а не преследовать писателей и публицистов, которые по роду своей деятельности являются «зеркалом общества» и отражают то, что происходит в стране. Уголовное преследование писателя за его книги в гражданском, цивилизованном обществе недопустимо!» – такое обращение к слугам Фемиды подписали Председатель Союза писателей России, член Общественной палаты России Валерий Ганичев, секретарь Правления Союза писателей России В. Бондаренко, Н. Дорошенко, С. Котькало, С. Куняев, А. Проханов, М. Струкова, фронтовики, лауреаты многих литературных премий М. Лобанов, В. Бушин…

Блюстители новой морали громят книжные развалы, гоняют старушек с православно-патриотическими газетами и, похоже, действительно, ничего не изменилось с того давнего 1918-го. Тогда на Святую Русь со всех концов света рванули радетели за «счастье народное» – вся эта интернациональная и местечковая шелупень. Патриарха Тихона они запугивали арестами, расстрелом, на его жизнь не раз покушались, но сломить дух святителя вождям так называемой мировой революции не удалось. К ним, засевшим за стенами Кремля, летели его суровые слова: «Мы знаем, что наши обличения вызовут в вас только злобу и негодование, и что вы будете искать в них лишь повода для обвинения Нас в противлении власти, но чем выше будет подниматься «столп злобы» вашей, тем вернейшим будет оно свидетельством справедливости Наших обличений»…

Искажая историю России, оплевывая святыни русского народа, идеологи «красной сотни» законодательно запрещали любовь к Отечеству. Слово «русский» стало именем нарицательным, как «черносотенец», а за слово «жид» комиссар Каплан готов был застрелить Марину Цветаеву, спасавшую от голода своих маленьких дочек.

Об этом Марина Ивановна рассказала в запрещенном всеми очерке «Вольный проезд». Написанный в 1918 году, только в эмиграции – это шесть лет спустя! – его удалось пробить в журнале «Современные записки». И то – при условии публикации перед «Вольным проездом» комплиментарного стихотворения под названием «Евреям». Стих-то этот был написан еще до революции, но… пригодился. Мало кто знает, а если кто и знает, старается помалкивать, но стих с тем же самым названиям «Евреям» – подчеркнуто повторяясь! – Марина Цветаева, человек гордый и по-русски прямой, оставила нам уже в мае 1920 года. Сохраняя и донося до нас связь времен, оно актуально и сейчас, в канун нового светлеющего на горизонте будущего – с профилями на знаменах Чубайса, Гайдара и Березовского… Вчитайтесь-ка.

Евреям

Так бессеребренно – так бескорыстно,

Как отрок – нежен и как воздух синь,

Приветствую тебя ныне и присно

Во веки

Станислав Грибанов

http://www.voskres.ru/literature/critics/gribanov1.htm

Кони Изографа Чашкина. К вопросу о толерантности.

X